Ульрих Штумпф

Высокий светловолосый здоровяк, говорящий с жутким немецким акцентом.

Description:

Мертв

Возраст: 37
Харизма: 0
Выдержка: 1
Шаг: 5/d4

Описание

Вставить описание внешности.

Боевые параметры

Защита: 6 (8/2 + 2)
Стойкость: 7 (8/2 + 2 + 1)

Характеристики

  • Ловкость: d6
  • Смекалка: d6
  • Сила: d12
  • Характер: d8
  • Выносливость: d8

Навыки

  • Стрельба (Лов): d6
  • Драка (Лов): d8
  • Знание (язык: английский) (Сме): d4
  • Храбрость (Хар): d8 + 2
  • Пилотирование (Лов): d6
  • Запугивание (Хар): d8
  • Верховая езда (Лов): d4
  • Провокация (Хар): d4

Изъяны

Крупные: Заносчивость
Мелкие: Мстительность, Толстяк (+1 к Стойкости, -1 Шаг, Кубик бега: d4)

Черты

  • Смелость (+2 к Храбрости)
  • Реликвия (черта “Погони за джокером”, Медвежий Медальон Зигфрида)
  • Берсерк (может выйти из под контроля после получения ранения)
  • Защита от Сверхъестественного (Броня против магии 2, +2 к сопротивлению силам)

Снаряжение

Максимальная/Текущая нагрузка: 60 фн./

  • Список
  • Твоих
  • Вещей
  • XXX$

История Повышений

На данный момент:
Опыт: 16
Ранг: Новичок

Повышения:

  1. Взят навык: Провокация
  2. Черта: Защита от Сверхъестественного
  3. Характеристика: Смекалка (до d6)
  • Последний раз обновлено после 5-й интерлюдии.
Bio:

Я родился в небольшом немецком городе Бобинген. Отца я никогда не видел, мать умерла, когда мне было 5 лет, от какой-то болезни.
Меня воспитывал дед (по материнской линии), его звали Удо. Он мне дал свою фамилию Штумпф. Он мне рассказывал, что отец мой был, вроде, каким-то заезжим голландцем или бельгийцем. Мать всю жизнь трудилась в поле.
Дед мой служил у градоначальника ночным сторожем капустного поля.

Однажды, когда мне было лет 10, местные ребята изрядно меня побили за то, что я был безотцовщиной. Тогда дед мне сказал: “в этой жизни ты можешь полагаться только на себя, если ты не можешь себе помочь, никто уже помочь тебе не сможет”. Я запомнил эти слова на всю жизнь.
Когда я снова встретился с теми хулиганами, они опять начали меня дразнить, один из них бросил в меня камень и попал мне в лицо (у меня даже небольшой шрам на щеке остался). В этот момент я просто рассвирепел. Я уже толком не помню, как мне это удалось, но через какое-то время один мальчишка лежал на земле, корчась от боли, двое других быстро улепетывали. Остался только один, самый старший, ему было лет 15. Он поднял с земли палку и замахнулся на меня. Я разогнался и ударил его головой в грудь. Хулиган упал и даже не издал ни звука. Я испугался, что я мог его убить и побежал домой. Я никому не рассказывал об этой истории, даже деду, но мне кажется, что когда я пришел домой весь в грязи и с кровью на лице, он всё понял и только спросил: “с тобой всё в порядке?”, на что я ответил: “я смог себе помочь”.

Через 3 года, когда я окончил местную приходскую школу, в которой меня просто научили читать, писать и кое-как складывать и вычитать, мы с дедом перебрались во Франкфурт, где дед решил, что самым лучшим мне будет пойти работать на завод по производству металлической посуды.

Долгое время я занимался тем, что катал тележки с кастрюлями от станков на склад. Платили немного, но нам с дедом хватало на хлеб. Как-то после работы я краем уха услышал, как цеховые говорили о каких-то ставках, называли фамилии других работников завода. Оказалось, что раз в неделю после работы на складе проводится боксёрский поединок между работниками завода, а зрители должны были делать ставки. Мне захотелось попробовать, я сделал взнос и мне было сказано явиться после смены в четверг на склад. В назначенное время я был на месте. Там, в полутьме собралась толпа человек в сто и все ждали первого боя. Меня поставили против грузчика Хильберта, здоровенного парня, я был не маленький, но он был на пол головы выше и смотрел на меня с презрением. Драться надо было только руками, перчаток не было, поэтому мы просто обматывали кулаки ветошью.
Толпа кричала: Хильберт, покажи этому заносчивому мальчишке, отправь его в больницу святого Олафа!
Бой начался, от напряжения у меня сводило скулы. Я бросился вперед и начал осыпать моего противника ударами. Он защищался, изредка пытаясь проводить атаки. Один из его ударов пришелся мне в живот и меня отбросило метра на два. Боли я не чувствовал, только ярость, в перемежку с потом заливали мне глаза. Я снова ринулся в бой и снова стал осыпать Хильберта ударами. В конечном итоге, он пропустил пару мощных ударов голову и отшатнулся. Я, не задумываясь, ударил его в челюсть и здоровяк Хильберт рухнул, как мешок с пшеницей.
В тот день я получил свой первый выигрыш от бокса – 20 гульденов, неслыханные деньги! Я с гордостью принёс их домой и отдал деду.

Несколько лет к ряду я регулярно участвовал в боях, зарабатывая на этом деньги, меня стали уважать, некоторые даже поговаривали, что мне надо заняться боксом профессионально.

Когда умер мой дед, мне было 17 и я решил записаться в армию. Два года я ходил строем, учился стрелять и чистить сапоги. В армии мы тоже от безделья устраивали боксёрские поединки. Именно в армии я пришел к выводу, что бокс – это мое призвание, ничто так хорошо у меня не получалось, как бить кулаками в лицо.

После армии я решил ехать в Берлин и заниматься боксом.
Конечно, в Берлине меня никто не ждал и мне приходилось долгое время драться в кабаках, на подпольных поединках и на ярмарках. Я неплохо зарабатывал на этом, снимал комнату на окраине Берлина и мог позволить себе раз в месяц обедать в ресторане.

Однажды, после очередного боя, ко мне подошел человек в костюме и сказал, что ищет нового бойца для какой-то трудно выговариваемой лиги. Я решил попробовать.

Через 2 недели меня познакомили с тренером, который учил меня правильно бить, правильно двигаться и уходить от ударов.
Я начал боксировать по всей Германии, мне платили за каждый бой, даже за ничью. А поражений, надо сказать, у меня не случалось. Каждый раз, когда я был на грани, во мне вскипала ярость и я просто уничтожал своего противника.
Деньги полились рекой. У меня было всё: роскошная квартира в Берлине, алкоголь, женщины, я обедал в лучших ресторанах города.

Однажды во время поединка за титул чемпиона Германии мой соперник крикнул мне, что деревенщина не может быть чемпионом Германии и не смог сдержаться. Я налетел на него и начал бить. Я сорвал перчатки и бил его голыми руками, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво. Я не мог остановиться, я начал бить его ногами, охрана и тренеры не могли сдержать этот поток неконтролируемой злобы…
На следующий день мне сообщили, что бывший чемпион Германии скончался от полученных побоев.
Тренер сказал мне, что такое поведение неприемлемо и что я дисквалифицирован на год. Карьера покатилась под откос. Меня перестали приглашать на поединки, пришлось отказаться от квартиры в центре Берлина и перебраться на окраину, где аренда была не столь велика.
В итоге, за год обо мне практически забыли, а мне пришлось искать временные заработки: охрана, работа грузчиком, разнорабочий на стройке…
Я начал пить и всерьез задумался, что мне надо что-то делать. Либо прыгать с моста, либо круто менять свою жизнь. Мне было за 30, у меня не было ни семьи, ни детей, я сидел в баре, пил шнапс и просто пытался выжить.

Тогда я в газете наткнулся на сводку мировых новостей и прочел про войну в Америке.
Мне нечего было терять и я решил поискать свое счастье там, где я мог делать то, что я умею лучше всего – причинять боль.
Но мне было необходимо на что-то жить. На билет до Америки мне еще хватало денег, да и кое-что продать можно было.
В общем, я решился и во время посещения Национального музея стащил какой-то золотой медальон. Я подумал, что в Америке смогу его продать за хорошие деньги. Я еще не знал, что умеет эта безделушка, названная музейщиками “Магический медальон Зигфрида”.

Я отправился в Америку.
Я прибыл в Чарльстон и сразу же пошел искать того, кто бы мог устроить меня в войска. Долго искать не пришлось. На центральной площади стоял человек в военной форме, в сопровождении двух вооруженных молодчиков и громко кричал что-то про армию и войну.
Я подошел к нему и сказал по-немецки: Ich will in die Armee. Секунд 10 человек смотрел на меня непонимающим взглядом. Я повторил: Die Armee. Тут глашатай расплылся в улыбке и жестом пригласил следовать за ним. Мы зашли в какой-то кабак, где в углу сидели еще два человека в форме и что-то показывали друг другу на карте.

Мы подошли и сопровождающий меня глашатай представил меня сидящим за столом, как я понял, офицерам: He is German.
Он похлопал меня по плечу и пошел прочь. Один из офицеров пристально посмотрел на меня, затем предложил сесть. Я сел и он начал говорить на плохом немецком:
- Ты хочешь записаться в армию?
- Да. – ответил я.
- Ты раньше имел дело с оружием?
- Да, я два года отслужил в армии Германии.
- Ты понимаешь, что сейчас идет война и нам нужны люди.
- Именно поэтому я приехал в Америку…
- Хорошо. Мы формируем полк наёмников из иностранных подданных. Нам плевать, кем ты был в прошлой жизни в своей Германии, если ты пойдёшь служить к нам, ты получишь форму, винтовку, кормёжку и жалование в 17 долларов в месяц, плюс – вознаграждение за выполнение особо важных боевых заданий.
- Я согласен. – ответил я, мне было абсолютно безразлично, сколько мне будут платить, здесь я буду полезен.

Меня определили в отряд, где кроме меня была еще сотня человек со всего мира: немцы, французы, голландцы, испанцы… Были даже двое русских и один китаец.
По английски не говорил никто. Нам выдали какие-то потрёпанные книженции, где были указаны основные команды, которые нам должны были говорить командиры.
Но это не особо помогало: майор, командир нашего отряда, не имел нескольких передних зубов и получалось так, что он по английски говорил чуть ли не хуже, чем кто-либо из его подчинённых. 

Началась моя служба в рядах наёмников Конфедерации. 

Поначалу, мне было жутко скучно.
Мы ходили строем, стреляли по мишеням — всё это я уже проходил в армии. Мне это всё давалось легко и от скуки я просто пил, за что пару раз меня выговаривали офицеры, ибо в тренировочном лагере с алкоголем было строго. Но всё равно, большинство из нас умудрялись напиваться почти каждый вечер.

Через несколько недель тренировок, нас построили и объявили, что хватит нам просиживать штаны в лагере, пришло время проливать кровь врагов во славу Конфедерации.
На словах «Во славу Конфедерации!» весь наш отряд разразился смехом. Каждый прибыл сюда сражаться не за Конфедерацию или какую-либо другую идею, а просто из-за того, что хотел убивать.

В общем, нас снабдили оружием, патронами, водой, вяленой кониной и погнали пешком куда-то за горизонт.
Майор и два его помощника, между прочим, ехали верхом, а сотня рыл шагали следом.

Через несколько дней мы добрались до какого-то палаточного лагеря и кто-то из наших моментально повздорил с местными и началась драка. Еще мгновение и в ход пошли бы винтовки и револьверы и тогда пол отряда просто бы перевешали. Я рванулся к заварухе и воспользовавшись общим замешательством, вырубил обоих драчунов. На этом ситуация оказалась исчерпана.

Периодически нас выгоняли из лагеря и отправляли на какие-либо задания: устроить засаду на янки, зачистить индейскую деревушку и подобное.
Когда мы терпели потери, нам присылали еще ребят, таких же как мы, иностранцев.

Больше всех в нашем отряде меня поразил один китаец. Я уже не помню, как его звали, но он всегда был немного в стороне от всех нас. Однажды, когда мы двигались на север, чтобы занять какой-то городок, по пути мы разбили походный палаточный лагерь. К вечеру большинство перепились но кто-то додумался выставить дозорных, чтобы нас ночью спящих не порезали индейцы или не перебили янки. В дозоре оказался и тот самый китаец.
Перед отбоем я решил пройти по постам дозорных и проверить, как чувствуют себя ребята. Китаец просто сидел на коленях недвижим и казалось, спал.
«Вот идиот!», – подумал я – «Вот так подойдет индеец и тихо перережет глотку. Пискнуть не успеешь, салага!».
Я подошел и хотел хлопнуть китайца по плечу, но не успел и глазом моргнуть, как китаец оказался справа от меня, уткнув мне в подбородок нож. Моей первой же реакцией было выхватить револьвер и застрелить мелкого ублюдка, но моего револьвера в кобуре не оказалось!
Этот косоглазый повертел у меня перед носом моим же револьвером и разразился диким хохотом. Я был достаточно пьян и поэтому забрал у него свое оружие и убрался в палатку.

Стоит ли говорить, что той ночью я не спал. Его смех звенел у меня в ушах. «В следующем бою я тебя пристрелю, кусок китайского Scheiße» – с этой мыслью я встретил рассвет.
Однако, убивать его мне не пришлось. Когда мы столкнулись с янки на подступах к городу, косоглазый опять решил показать, какой он молодец и в самом разгаре боя пошел во фланг противника с одним только ножом. Пока мы с янки поливали друг друга пулями, китаец зашел к ним в тыл и начал тихо, под шум боя резать врагов.
Такого я стерпеть не смог.

Я вскочил на ноги и что было сил побежал к ближайшему ко мне северянину. Одним махом я перелетел те 5-7 метров, что разделяли нас, запрыгнул на поваленное дерево, служившее ему укрытием и ударил его сапогом в лицо. Янки упал на спину, раскинув руки в стороны. Чтобы он не встал, я выписал ему еще удар прикладом винтовки промеж глаз.

Рядом оказался какой-то молодой парнишка, который, увидев, как череп его сослуживца лопнул словно перезрелый арбуз, принялся бежать.
Я вскинул винтовку и остановил его дезертирство.

Когда я обернулся, я увидел, что командир поднял весь отряд в рукопашную.
Я не стал дожидаться подкрепления и продолжил одного за другим укладывать врагов, орудуя прикладом и ножом, стараясь опередить китайца и показать, что немецкие яйца крепче!
В горячке рукопашной, когда все были в одной куче и невозможно было понять, кто есть кто, я не заметил, как случайно влепил китайцу кулаком в грудину. Я думал, что переломаю ему ребра, но нет, косоглазый вскочил на ноги и снова схватился за нож. Он посмотрел на меня и у меня в ушах снова зазвучал этот резкий, как звук вилки, скребущей по тарелке, смех.
Я выхватил из кобуры револьвер и выстрелил ему в ногу.
Он отправился в госпиталь и больше я его не видел.

Служба в войсках закончилась для меня так же неожиданно, как и началась.

Нам серьёзно задерживали выплату жалования, в рядах полка начались брожения.
Уже дезертировали несколько человек. Двоих поймали и повесили на дереве.
Командование думало, что такими мерами они добьются дисциплины и повиновения, но это вызвало ещё более мощную волну возмущения.
Поговаривали о том, чтобы убить майора и разбежаться кто куда или же двигаться на Юг, забирать заработанные нами деньги в ближайшем банке.

Через два дня после казни дезертиров, нас подняли по тревоге рано утром и велели двигаться по дороге к лесу.
В суматохе народ похватал оружие и выстроился в походную колонну. Майор передал командование одному из своих адъютантов, а сам остался в лагере.
Мы двинулись в лес. Никто нам не сказал, что нас ждёт, на все вопросы адъютант отвечал, что внезапно во фланге нашей обороны появились индейцы и надо срочно их истребить, пока они не причинили серьёзного урона.

Мы двигались по лесу по просеке между двумя холмами. Было жарко и очень сухо.

«Отличное место для засады» – подумал я.

Только эта мысль возникла у меня в голове, слева на холме вспыхнул огонь. На строй ошеломлённых солдат покатились огромные горящие брёвна. Человек десять попали под брёвна и вспыхнули, как свечки. Остальные побежали врассыпную, кто-то попытался бежать направо, к лесу, но их встретил шквальный огонь неприятеля.
Я почувствовал запах керосина.
Мои сослуживцы горели заживо, а неприятель как будто специально стрелял мимо них. Я залёг и стрелял в горящих людей, чтобы хоть как-то облегчить их страдания. Мне удалось застрелить пять или шесть человек, после чего я ползком двинулся в сторону неприятеля — мне хотелось хотя бы одним глазом посмотреть, кто это был.

После непродолжительной расправы, враги начали спешно уходить. Мне показалось, что я видел светло серую форму у отступающих.

После бойни на просеке осталось лежать около пятидесяти человек. Постепенно из укрытий, из-за деревьев начали выходить выжившие. Нас набралось не больше пятнадцати. Адъютанта не было ни среди трупов, ни среди выживших. Раненных кое-как перевязали, безнадёжные умоляли их добить.
Никогда не забуду, как мне пришлось выстрелить в лицо одному испанцу, который очень сильно обгорел и молил его застрелить. Он стонал и говорил, что замолвит за меня словечко на небесах, что я не должен воспринимать это как грех, но как спасение от страданий.

Мы обыскали трупы, забрали оружие, патроны и деньги — погибшим они явно уже не были нужны — и двинулись обратно в лагерь.

На месте лагеря мы нашли огромный костёр. Палатки и наши вещи горели.

Майор решил прикарманить наши деньги и нашёл самый простой способ обезопасить себя — уничтожить весь наш отряд.
В этот момент я очень хотел увидеть майора и задушить его собственными руками. Нет… Я бы заставил его страдать так же, как он заставил страдать наших бойцов, я бы облил его маслом и смотрел, как он горит.

Около минуты мы молча стояли и смотрели на пепелище.
Один француз сорвал с головы кепи, бросил на землю и ругаясь на своём, начал его топтать.
Стало понятно, что наша служба окончена.

Забрав с собой оружие, мы разбрелись, кто куда.

Первым делом я сорвал с себя все нашивки и шевроны, говорившие о моей службе в армии.

Долго я бродил от города к городу, нанимаясь на различную работу и пропивая жалование, пока не встретил мужичка, предложившего мне работу по охране хлопковой плантации за 10 долларов в месяц.

Работа была не пыльная: ходи да приглядывай за работающими в поле, а вечерами следи, чтобы на плантацию не пробрались воры.

Плантацией владела пожилая пара, а их приёмная дочь частенько гуляла по полям.
Как-то раз она забрела ко мне в хижину (я отказался жить в доме хозяев, там мне постоянно казалось, что за мной кто-то наблюдает) под предлогом, что её необходимо спрятаться от дождя.
Она представилась мне как Кэти.
Она была весьма хороша собой и я поначалу думал, что она заигрывает со мной, но оказалось, что она имела куда более прозаичные планы.

Она практически каждый вечер приходила ко мне и жаловалась на своих приёмных родителей. Она рассказывала, что её оскорбляют и бьют, показывала мне ссадины на белой коже. Иногда она оставалась ночевать у меня в хижине, когда я уходил на дежурство.

Как-то раз она пришла, когда я пропивал очередное жалование и предложила мне заработать. Я был немного нетрезв и практически без раздумий согласился. Мне посулили сотню долларов.

Следующей ночью Кэти пришла ко мне и сказала, чтобы я приготовил тележку и лопату. Затем мы с ней прошли в дом хозяев и она спокойно, воспользовавшись подушкой прекратила существование пожилой пары. Меня несколько удивила та злоба, с которой она прижимала подушку к лицам своих приемных родителей — не мудрено, учитывая, как они с ней обращались.
Я выбросил бездыханные тела через окно и погрузил их на тележку.

Вместе с Кэти мы вывезли трупы в дальний конец плантации и закопали их.

Этой же ночью мы собрали вещи и покинули плантацию.
Как выяснилось позже, плантация по завещанию отошла к ней, видимо, управляющий тоже был частью её плана.

Кэти предложила мне полный пансион за охрану. С тех пор я стал её телохранителем.

Ульрих Штумпф

Десятицентовый роман Circk MakGrad